Любовь Васильевна и ее дети – Калуга 24

Любовь Васильевна и ее дети

Ярко-розовый, плавно переходящий в персиковый закат. Зябко и ветрено, на улице ни души. Небольшой двухэтажный дом почти на окраине города стоит особняком. Возле подъезда меня уже ждёт Любовь Васильевна. Она одета по-домашнему: немного растянувшаяся бледно-жёлтая футболка, полинявшая коричневая юбка, доходящая до щиколоток, на плечи наспех наброшен кардиган, который она связала сама. Он, конечно, невероятно красивый, благодаря ажурной вязке, но по этой же причине и довольно холодный. Интересно, сколько она меня уже ждёт?

Любовь Васильевна смотрит на дорогу, щурится от солнца и миопии, пытается понять я это или нет. Робко улыбается, затем шире и шире, и вот я уже слышу её приветствия и смех. Смех, который, говорит: «Эй, жизнь так хороша, чтобы тратить ее на грусть и уныние, улыбнись мне!».

Маленькая кухонька, тусклый свет, лампа мигает (это от недостатка мужской руки в доме), на плите шумит чайник. И всё здесь такое медленное, неподвластное времени, застывшее, что кажется, даже пылинки в воздухе подчинились этому и замерли. Это сейчас здесь так тихо и спокойно. Обычно дома у Любови Васильевны всегда полно народу, смеха и разговоров. Сюда приходят с заветными мечтами, важными событиями, большой радостью, неутешным горем и самой простой болтовней, а уходят с решёнными проблемами, улыбкой на лице и хорошим настроением.

«Сегодня Захару звонила, он в спортзал собирался», «А Катька моя была на таком спектакле вчера, весь вечер обсуждали…». Замечаю несколько фотографий, аккуратно прикреплённых магнитами на холодильник. Это её семья: племянники, дети племянников, подруги и дети подруг; другой у Любови Васильевны нет. Зато эта для неё — тыл и опора.

Засвистел чайник. Хозяйка достала из шкафчика холщовый мешочек с чаем, который собрала и засушила летом. Заварила. Аромат мяты, чёрной смородины и липы наполнил всю комнату, стало так тепло и уютно, будто солнце заключило нас в свои объятия, я обернулась — за окном было совсем темно.

«Самые лучшие времена были до замужества, такая я тогда задорная была, такая энергичная, всё ушло… нет, муж не бил меня, добрейший человек был! Только вот гулял по-страшному! Я печку топить не умела раньше, он знал это. Бывало, засыпаю ночью, холодно, его нет. Где ж ему быть? Всё там же. А проснусь — тепло, хорошо. Это он ночью приходил, растапливал печку и опять уходил. Любил что ли? Наверное, только как-то по-особенному».

Любовь Васильевна делает глоток, окидывает взглядом всю комнату. Голубые глаза, ничуть не потускневшие за жизнь, в момент становятся грустными и потухают на несколько мгновений. Она проводит ладонью по лицу, пытаясь прогнать печаль, убирает прядь густых, признавших власть седины волос обратно в пучок. Улыбается.

«Всё было — и грусть, и радость… ой, я ему один раз даже на голову тарелку с салатом из огурцов надела, а он так и вышел на улицу, соседям показаться, вот позор был».

Кружки полупустые, чай остыл, ноги начали зябнуть. Любовь Васильевна заметила, как я съежилась, и дала мне вязаные подследники собственного производства. Шерстяные, колючие, зато тепло. Мы прошли в зал, он оказался чуть больше кухни. Ковёр на стене, коричневый диван, зелёное кресло, противно-красный плед, жёлтый торшер, бежевые шторы — от такого набора можно сознания потерять. А у нее все уживается, да еще и довольно гармонично смотрится. На стене висят фотографии, похожие на те, которые делают в фотобудках, только в большом формате. На них Любовь Васильевна с мужем, дурачатся, гримасничают. А на последнем фото она смеётся, так громко, что даже я слышу ее смех. Муж смотрит на нее, и в его глазах всё: нежность, трепет, любовь; он будто задаёт себе вопрос: за что мне такое счастье, чем я её заслужил?

Но как это могло превратиться в то, во что превратилось? Как этот человек, которой взглядом боготворил свою женщину, смог сделать её несчастной?

«Так и жили, Володя то уходил, то возвращался, с подарками, как положено. Однажды даже шубу лисью мне принес. А сейчас спроси, почему я всё это терпела? Только вот один раз он так ушёл и не вернулся. Совсем ушёл,

в аварию попал. Вот тогда было мне больней всего. До этого я всегда знала, что он уйдёт и придёт, а теперь и уходить некому. Мне тогда сорока ещё не было. Так и не нашла я ему замены, да и не искала».

Любовь Васильевна часто заморгала, желая прогнать поступившие слезы, но одна все равно выкатилась и застыла на её щеке.

«А детей у нас так и не было, не суждено, видимо. Всю жизнь я чужих пронянчила».

Звонок телефона. Любовь Васильевна подскочила и побежала на кухню: «Захар, наверное, звонит, мы всегда с ним по вечерам болтаем, у них с женой первенец родился, летом ко мне всем семейством приедут».

Любовь Васильевна возвращается в зал, с улыбкой на лице разговаривает с племянником, обещает перезвонить позже. Мы собираемся выпить еще чаю. Снова звонит телефон. На этот раз Катюша, племянница.

Что ж не буду мешать, Любовь Васильевну ждут ее дети.

Ангелина Клевцова

Расскажите друзьям: